Как в Донбассе стоят за триединую Святую Русь

Спецкор Pravda.Ru Дарья Асламова побывала в Донбассе. Репортаж о непростых характерах, доблести и мужестве защитников Русского мира...

Спецкор Pravda.Ru Дарья Асламова и защитники Донбасса

На вокзале в Ростове-на-Дону, где деловито сновали военные и отдыхающие тащили чемоданы, обливаясь потом на жаре, меня встретил Васильич. Мой старый боевой товарищ, водитель, с которым мы исколесили множество фронтовых дорог. Не раз попадали под огонь, объезжали мины, видели смерть. Мы крепко обнялись.

"Постарел Васильич", — вдруг подумала я. Вроде всё такой же быстрый, седой, с привычным матерком и шутками-прибаутками. Но что-то неуловимо изменилось. Уже по дороге в Донецк он коротко сказал: "Сашка три месяца назад погиб. Дрон". И всё во мне оборвалось. Вот тот момент, когда нет слов и нечем дышать. Сашка! Да как же так! Его единственный сын. На фронте с 2014 года.

Я вдруг вспомнила пленительную майскую ночь под Бахмутом, когда, уезжая от "вагнеров", мы прокололи колесо осколком снаряда. Застряли без связи. Как только добрались до Донецка, тут же позвонил Сашка. "Да всё с нами нормально, — ворчливо ответил Васильич. — Что с нами может случиться?" В самом деле, что с нами может случиться в Бахмуте? А вот Сашки больше нет.

Васильич резко обрывает разговор, и я понимаю, что, въезжая в ДНР, я возвращаюсь в особую зону отношений жизни и смерти. Я словно иду по минному полю, где каждый разговор начинается: "А помнишь?.." И далее длинный список имен — тех, кого уже нет. И каждая встреча — как поминки.

В Донецке я заезжаю в гости к моей подруге, журналистке Лене Шинкаренко, которую знаю ещё с 2014 года. Лена — добрейшей души человек, у которой для любого голодного журналиста найдётся тарелка горячего супа и рюмка самогона. И кто только у неё ни ночевал, когда денег не было на гостиницу!

И вот оно, неизбежное: "Давай помянем нашего коллегу, моего друга Александра Мартемьянова. Я всё никак не могу поверить в его смерть". "Знаю, Леночка, читала. Это в январе было, когда дрон прилетел в машину с пятью журналистами по дороге из Горловки. Они по быстрой дороге поехали?" — "Ну, конечно. Мы же всегда торопимся". "Эх, а надо было…" — начинаю я и тут же сама себя обрываю.

Сколько раз я ездила в Горловку по той самой "дороге смерти", которая на полтора часа короче, чем объезд. На этой дороге никогда не пристегиваются: надо успеть выскочить при налёте. И я сразу вспоминаю разговор с мэром Горловки Иваном Приходько:

— Шутка у нас такая: редкая птица в Горловку долетает. По прямой трассе Горловка — Донецк можно доехать за полчаса, но это смертельно опасно. Местные перевозчики обычно спрашивают: "По длинной или по короткой?" И, как ни странно, часто побеждает не здравый смысл, а желание сэкономить время.

Мы постоянно предупреждаем: "Трасса опасна, закрыта". Но люди рассуждают так: "В городе обстрелы тоже каждый день. Так какая разница?" На трассе хотя бы можно попытаться спастись за счёт скорости. У дрона скорость 100-110 километров в час. Если машина идёт под 130 — шансов выжить больше. Но и аварий из-за этого полно.

Мы с Леной поминаем коллегу, а я знаю, что и у меня есть свой долг памяти. Я дала себе слово, что в первую годовщину смерти моего товарища Никиты Цицаги я обязательно поеду в тот самый монастырь, до которого он так и не доехал. Погиб по дороге от удара дрона в 29 лет. В село Никольское. В Свято-Успенский Николаевский женский монастырь Донецкой епархии.

"Нельзя спасать свою шкуру"

 

Вместе с местным жителем Анатолием мы въезжаем в разорванное войной село Никольское, где не осталось ни одного целого дома.

— Я в монастыре живу, в подвале, — объясняет Анатолий. — Моего дома тоже нет. Если честно, до войны я жил очень хорошо. Село Никольское ещё при СССР считалось богатым. А в 2019 году я уехал к сестре в Киев. Когда началась СВО, я сразу поехал домой, и отец меня забрал с поезда уже 23 февраля 2022 года.

На следующий день украинцы отходили, бросили своего раненого в подвале и подорвали его вместе с боеприпасом. Я этому свидетель. А папы больше нет. Всушники его убили прямо на территории монастыря. Прилетела "полька" — польская бесшумная мина. Коварная мина, которую на выходе не услышишь, а на подлёте уже ничего не сделаешь.

Мы стоим с Анатолием среди развалин, где цветут розы, и он вспоминает:

— 12 марта 2022 года началось наступление, а уже 13 марта в мой дом зашли наши солдаты и сказали: "Вам надо уходить". И я ушёл в монастырь. На два с половиной года наше село под Угледаром стало линией фронта. Украинцы стояли в 200 метрах от нас.

 

— А вы не жалеете, что тогда не остались в Киеве? — спрашиваю я.

— Ни минуты. Это меня Бог спас тем, что я здесь оказался. Я и мой товарищ стали водителями при монастыре, отрезанном от мира. Ни связи, ни света, ни газа, ни еды. Слава Богу, колодец есть.

У нас было много беженцев. Надо было всем доставать еду и топливо. Я почти каждую ночь выезжал за продуктами и топливом в "серый" предрассветный час, когда меньше опасность дронов. Я видел много страшного, но не утратил человечности. Главное на войне — это остаться человеком.

Мы въезжаем в монастырь, жутко покалеченный войной. Монастырь прославился на всю Россию предсказаниями его основателя — старца Зосимы. Меня встречает настоятельница матушка Анна, очень строгая и суровая на вид в своём чёрном одеянии, но, как оказалось, человек светлый и радостный, с удивительно юной улыбкой. Вот улыбнется, и словно цветок распустился и расправил лепестки на солнышке.

 

— Батюшка Зосима говорил нам: "Я вижу, куда всё клонится. На Украине неминуемо будет война, прольётся кровь", — рассказывает она. — Это при том, что он умер в 2002 году, когда до войны ещё было так далеко. Мы ему не могли поверить!

Он говорил: "Киево-Печерская лавра будет осквернена. Пока у вас есть возможность, езжайте и поклонитесь святым угодникам". То, что мы сейчас видим: раскольники захватили лавру и не пускают туда православных монахов.

Мы стоим у могилы старца Зосимы в маленькой часовне.

— Здесь могила аж четыре метра в глубину, — объясняет матушка Анна. — Батюшка так и просил: "Закопайте меня поглубже, чтобы бандеровцы не достали". Он постоянно говорил о том, что на Украине насаждается ненависть ко всему русскому, а предатели становятся героями.

Когда у нас появились деньги (десять гривен) с изображением Мазепы, батюшка сказал: "Десятки в храм не приносите мне. Здесь не место предателю Мазепе".

И ещё батюшка нам завещал держаться Русской Православной Церкви, никакую раскольническую украинскую церковь не признавать и что сила славян — в единстве. Весной 2002 года он сказал нам: "Я вижу крыло ангела смерти. Копайте могилу, скоро я от вас уйду. А когда я преставлюсь, часы в алтаре в храме остановятся". Так и случилось.

Батюшка всегда говорил, что Русь — она триединая. Что и Россия, и Украина, и Белоруссия — это все единая Святая Русь. Он всегда молился о единстве Святой Руси. Мы и сейчас ежедневно молимся о Святой Руси, о нашем Русском Отечестве, хотя до марта 2022 года мы были на территории Украины.

От нас до ДНР было всего 30 километров. У нас очень сильно насаждалась украинизация. В детях воспитывалась ненависть к русским людям, ко всему российскому. Это просто мерзость, фашизм! А последние пару лет перед СВО к нам в монастырь стала приходить СБУ и требовать, чтобы мы отказались от Московского патриархата и перешли в раскольническую украинскую церковь. Сначала мягко, потом жёстко.

— Лично вам угрожали?

— Да, теперь я это могу сказать. Они мне говорили: мы вас всё равно посадим в тюрьму. Это было страшно на самом деле. Я это никому не рассказывала, чтобы не вызвать панику в монастыре. Человек-христианин должен быть готов ко всему — и к тюрьме, и к суме. Ни от чего не отрекайся.

И батюшка Зосима нам, уходя, говорил, что будет ненависть ко всему русскому и, возможно, вы ещё посидите в тюрьме. Поэтому я пыталась спокойно ко всему относиться. И какой у меня был выбор? Я ведь не могла бросить монастырь и спасать свою шкуру. Нет, я должна была стоять до конца.

"Мы были линией фронта"

 

Вместе с игуменьей Анной мы спускаемся в подземный нижний храм, где уже три года СВО живут монахи, братья и сёстры, в мрак и прохладу, где слышен только шёпот свечей. И сами мы переходим на шёпот.

— Люди спят, отдыхают, — тихонько говорит матушка. — Света нет, только от генератора, а включаем мы его только по часам, из экономии. Этот храм стал нашим убежищем. Здесь мы служим, живём, готовим на печке. Только сейчас, когда фронт продвинулся и нас перестали обстреливать, мы вышли из подвала и занялись ремонтом крыш, чтобы хоть какое-то жильё сделать.

А два с половиной года, с марта 2022-го по октябрь 2024-го, прямо через монастырь шла линия фронта, когда наши ребята пытались взять Угледар. Это была трудная битва, и сколько их погибло на наших глазах. Мы — передовая. Во всех смыслах этого слова.

К нам приходили креститься военные. Около 300 человек крестили наши священники. На войне неверующих нет. Однажды к нам даже ночью пришли ребята: "Батюшку срочно надо! Мы уходим на штурм. Один парень хочет покреститься". Конечно, обряд был совершён. Не знаю, жив ли тот парень, или нет, но монастырь молится за него.

— Отпевать приходилось?

— Да, очень многих. Отпевали и своих, которые погибли на территории монастыря, и хоронили тут же. Вообще у нас есть кладбище за территорией монастыря, но мы отнесли туда одного человека похоронить, попали под сильный обстрел и больше туда не ходили.

Всушники нам даже похоронить не давали по-людски, били по всему, что движется. Мы могилы копали по ночам и тут же хоронили, потому что нас всё время обстреливали. У нас возникло стихийное кладбище. Пойдёмте покажу.

Мы выходим из подвала на свет Божий, где заливаются счастливым пением птицы и дурманит запах роз. И вижу золотой купол, рухнувший в траву.

— Здесь погибла моя мамочка, — тихо говорит игуменья Анна. — Она шла с нашего огорода, мимо Васильевского храма, и был прилёт 120-й мины. А от Васильевского храма остались только стены. Здесь всё горело и падало. Храм построен в 1912 году, пережил Великую Отечественную, а вот эту войну не пережил.

Это мой любимый храм, куда с детства привозила меня моя бабушка к батюшке Зосиме. Он-то мне и предсказал, что я стану монахиней и даже настоятельницей монастыря. А я только смеялась в ответ и думала о мирской жизни.

— Скажите, матушка Анна, за все эти страшные годы вы уже научились разбираться в оружии?

— Ещё как! Вот здесь, в жилое помещение, был первый прилет HIMARS, боеголовка застряла в крыше, её так и не убрали. Всего было пять прилётов HIMARS. Самое страшное случилось в январе 2023 года, когда обстреляли братский корпус. В цокольном этаже находилась наша схимонахиня Савва.

Вообще там пряталось 30 человек. И это чудо, что погибла только наша матушка. Снаряд пробил три бетонных перекрытия. На неё упала плита и оторвала руки и грудь, снесла лицо. Но она ещё дышала, когда её военные вывезли, а через два часа отошла к Богу.

Я даже знаю, что такое ПТУР (противотанковая управляемая ракета). Но самое страшное и мерзкое оружие — дроны. Когда они висят над тобой, ты понимаешь, что на тебя сейчас смотрят чьи-то глаза и принимают решение: убить тебя или нет.

Мы как-то выехали за продуктами и топливом и увидели впереди горящий военный "Урал". Начали звать ребят, и — никого. И тут на нас летит дрон. Он подлетел к нашей машине, я открыла окно и перекрестила его. А сама читала молитву, 90-й псалом. Дрон повисел и улетел, а мы уже думали, что он нас на тот свет отправит.

— Вот что крест животворящий делает, — говорю я. — А может, это средство борьбы с дронами? Если увидел беспилотник, перекрести его.

— Однозначно, — говорит матушка, и мы начинаем смеяться, как две девчонки. В любой трагической ситуации нужно не терять чувства юмора.

Но тут мы подходим к стихийному кладбищу, выросшему во время войны, и ветер сдувает наши улыбки. Свежие могилки, деревянные кресты.

— Это место упокоения тех, кому не удалось пережить войну, — тихо говорит игуменья Анна. — Инок Герман. Пошёл на пасеку и погиб под обстрелом. Моя мамочка. Дядя Юра, отец нашего водителя Толи. Раб Божий Михаил, наш Миша, шёл на хозяйственный двор, и мина прилетела. Раб Божий Вячеслав, фамилию не знаем, беженец. Отец Вонифатий.

Он вышел после службы, и вверху разорвался кассетный снаряд. Мы ещё не знали тогда, какая это опасность. Мелкие осколки разлетаются и поражают большую территорию. Он погиб мгновенно. Конечно, он не боялся смерти, как мы уже все устали её бояться. Невозможно два с половиной года бояться.

Я помню, как мы эвакуировали наших бабушек из богадельни, около ста человек. У бабушек было много родственников, мы всем звонили и сообщали об эвакуации. И, по-видимому, случился радиоперехват. В тот день всушники нас с десяти утра до четырёх вечера поливали снарядами без остановки. "Грады", "Ураганы". Бабушки забились в подвал и тряслись от ужаса.

Приехало МЧС ДНР. Чудом мы их эвакуировали. В тот день я шла по двору, и меня остановила моя помощница. Это меня спасло. "Град" прилетел в колонну храма в шаге от нас. Если б не эта колонна, я бы сейчас с вами не разговаривала. Нас отбросило взрывной волной и сильно контузило. На время я полностью оглохла и была в ужасе. Я ведь музыкант по профессии, и уши — мой инструмент. Но мы живы, и это чудо.

И я снова вижу улыбку матушки Анны, порхающую, словно бабочка. Есть в её лице что-то девичье, невинное, несмотря на все перенесённые немыслимые испытания. Она похожа на прелестную Царицу Небесную, как на старинных картинах.

— Как вы не разучились радоваться жизни?! — удивлённо восклицаю я.

— Мы верим, что Бог — это любящий Отец, и Он нас любит, как своих детей. Поэтому мы не должны ходить постоянно с унылыми, постными лицами. Эта война научила нас благодарить Бога за каждый день, за каждую минуту и жить здесь и сейчас.

Радуйся, благодари Бога за солнце и пение птиц. Цени, когда есть близкие рядом, обними их и поцелуй. Потому что завтра может не наступить, а сегодня есть жизнь и тепло, есть свет.

"Книжные дети" на фронте

 

О чём можно говорить летней ночью в Донбассе на дороге? Когда тихо, не стреляют и ночь нежна. Вы не поверите, но о поэзии. И не просто говорить, а яростно спорить. Вот Бродский — великий поэт или нет? И льются прекрасные строки как доказательство. "Ну, что ты? — возражают в ответ. — Разве можно сравнить с Пушкиным?!" И снова во тьме читают стихи наизусть.

На этот раз Пушкина, и мы замираем в блаженном оцепенении. И тут начинается поэтическая дуэль между веком ХIХ и веком ХХ. И строки скрещиваются, словно клинки. Но мы-то уже в веке XXI, и я разнимаю спорщиков: "А вот и не подерётесь! Вы же два фронтовых товарища! Просто вы "книжные дети", как в песне у Высоцкого. Что вас вообще обоих понесло на войну? Чего вам в жизни не хватало?"

Я с изумлением смотрю на Стаса и Аскера, советских людей, добровольно ушедших на фронт. Стасу — 57 лет, Аскеру — аж 65 (!). Оба — люди благополучные, обеспеченные, богатые и детьми, и внуками.

— Зов молодости, — подумав, отвечает Аскер. — Я по профессии нефтяник. Был снайпером в Афгане, участвовал в штурме дворца Амина. Получил осколочное ранение под сердце и орден Красной Звезды. У меня было четыре жены (все хорошие женщины) и есть трое успешных детей. Я поездил по свету, жил заграницей. Денег мне хватает.

Все свои военные выплаты я сейчас трачу на нужды фронта. Когда началась СВО, меня никто не хотел брать из-за возраста. Позвонил "вагнерам", они согласились взять инструктором, а потом попал в "БАРС-13".

Аскер чем-то похож на медведя, медленного, но готового к броску. Я слышу, как тяжело он дышит в темноте. "Одышка мне не мешает, — объясняет он. — Я к ней привык. Мозги взрослые, двигаешься рационально и продуманно".

Стас — архитектор по образованию, скульптор, обожает своими руками делать великолепную мебель. Настоящий романтик. Книжный человек. Любимых авторов может цитировать часами. Четверо сыновей, один из них воюет сейчас в Курской области.

— Я, знаешь, в юности мечтал попасть в Афган, но не взяли, — рассказывает он. — А я спортивный снайпер. Осенью 2022 года я попросился добровольцем, и меня тут же взяли, несмотря на мои 55 лет. Тогда всех брали, время было трудное. И я сразу попал в тяжёлые бои под Красным Лиманом, посёлок Дробышево. Нас даже не готовили.

Вот представь: ещё десять дней назад ты ездил в московском метро, а тут ты сразу в пекле. Мне просто повезло. Это мгновенно мобилизует и не отпускает. И повезло, что рядом оказался Аскер. Он мне сразу объяснил, что военный снайпер — это не столько стрельба, сколько маскировка. Точный расчёт. И у тебя есть один-два выстрела.

Я помню, как наши ребята подбили танк, горел он минут сорок. Я говорю: "Уходить надо". И вообще: где я, а где танк? Аскер мне так неторопливо отвечает: "Подожди, он сейчас взорвётся. Где ты ещё увидишь, как у танка башню срывает?" И я подумал: "Ёлы-палы, а ведь правда: где я ещё увижу в реальном бою, чтобы у танка взорвался боекомплект?!"

Нам тогда повезло во всех отношениях. У нас не работала рация, мы не понимали, что наши уже отступили и мы находимся в глубоком украинском тылу. И вдруг прибежал "смска" (мы так гонцов называем) с приказом отступать. Мы поняли, что в окружении, когда стали грузиться в "Урал", а за углом уже работает хохляцкий танк!

Просто он нас не слышит, потому что у него заведён мотор. А мы его не слышим, потому что у нас заведён мотор. Потом он нас обнаружил и открыл огонь. Но нам опять повезло! Промахнулся!

За те страшные бои мужики получили награды, Аскер — даже орден Мужества. Я читаю сухие строчки донесения: "Снайперы А. и С., прибыв для усиления подразделения "БАРС-13", под практически не прекращающимся миномётным и плотным стрелковым огнём, умело маневрируя в развалинах посёлка, одну за другой срывали атаки превосходящих сил противника".

— Ты знаешь, нашему поколению в каком-то смысле повезло, что нам досталась война, — с вызовом говорит Стас.

— Ты хочешь сказать, что это за мужик, если на фронте не воевал? — задумчиво говорю я. — Просто что-то бродит в вас, как градус в шампанском. Того и гляди — пробку сорвёт.

— Только на войне ты узнаешь, способен ли ты на доблесть. А зачем Пушкин рвался на кавказскую войну? Именно за этим. А его за штаны держали, как национальное достояние. Вот внуки меня спросят: "Дед, а где ты был в 22-м году?" Что я им отвечу? Дома отсиживался? Ну, нет! Ты говорила, что мы "книжные дети" из баллады Высоцкого. Вот у Высоцкого есть такая строчка, и она про наше с тобой поколение: "Я не могу, чтоб ЭТО без меня".